25 сентября 2017 / 5 тишрея 5778

Йом Кипур 30 сентября

26.01.2017

Незадолго до Холокоста

Воспоминания двадцатидвухлетнего лейтенанта, приехавшего в составе «братских войск» в небольшое польское село и оказавшегося в семье набожного еврея Соломона. Автор рассказа – петербуржец Петр Залманович Горелик (1918 – 2015)

То, что я вспоминаю, написано под впечатлением пережитого позднее. Непосредственные события и те люди, о которых пойдет речь, в то время, меня не занимали в такой степени, чтобы я мог предвидеть их персонажами моего рассказа. Нужно было пройти войну, узнать и ощутить трагедию и ужас Холокоста, пережить сталинский государственный антисемитизм, заставивший задуматься над тем, кто я и откуда, чтобы извлечь из памяти то, чему не придал значения в свое время, к чему отнесся как к проходному эпизоду.

Петр Горелик воспоминания незадолго до Холокоста

Постой в Сонсядовицах

Сентябрь 1939 года. В Польше разгорается пожар Второй Мировой войны. Новоиспеченный лейтенант-артиллерист, я, догоняю свой полк, действующий в составе войск «протянувших руку братской помощи Западной Украине». Полк я догнал в конце сентября в Фельштине на Львовщине. До начала Большой войны оставалось около двадцати месяцев.

Фельштин запомнился как подслеповатое еврейское местечко, в центре которого возвышался католический собор и несколько зданий городского типа. Мне знакомо было название городка по роману Гашека – здесь происходили какие-то приключения Швейка. В ограде костела под массивным надгробием – прах одного из Габсбургов. Недалеко от собора - синагога и мрачное почерневшее здание бани. За пределами центра – покосившиеся домишки еврейской бедноты.

В штабе полка я получил назначение в полковую школу и тут же отправился в помещение бывшего женского монастыря при костеле св. Анны. Здесь в кельях размещалась полковая школа. Костел стоял на холме в нескольких километрах от Фельштына. Его белая громада видна была издалека. Я шел по незнакомой местности, но сбиться с пути было невозможно, глядя на этот величественный ориентир.

У подножия монастырского холма лежало большое село Сонсядовицы (по-украински – Сусидовичи), в котором нам разрешили постой. Мне повезло – я поселился в доме бывшего вуйта (старосты) времен Австро-Венгрии. Сонсядовице – осадническое польское село на несколько сот дворов. Его мощеные дороги вытянулись километра на два-три. «Осадническое» можно понимать, как опорное среди окружавших его украинских деревень. Село богатое, с сыроварней, маслобойней, коллективной молотилкой. Считая для себя зазорным торговать собственной продукцией (в этом проявлялся польский гонор, не выдержавший, однако, испытания войной), в селе держали еврея-посредника, сбывавшего товарную продукцию в ближайшем Самборе и далеком Львове. Этот еврей-посредник был единственным инородцем, которому разрешалось жить в селе. Как маленький островок, в, казалось бы, чуждом окружении, жила еврейская семья в Сонсядовицах. О ней и пойдет речь.

Служба на чужбине

Осенью 1939 года, когда служба забросила меня, молодого лейтенанта, в этот уголок земли, я не сразу примирился с таким поворотом судьбы. Переполнявшие меня страхи за будущее, пока я догонял полк, медленно уступали место покою и умиротворенности: нормально пошла служба, налаживался быт, дружеские отношения складывались с товарищами по полковой школе. Успокаивала даже природа: стояли ясные солнечные дни, село утопало в зелени садов и вековых деревьев. Первые следы позолоты, предвестники приближавшейся осени, только подчеркивали красоту мирного пейзажа.

Служба занимала большую часть дня. В предвечерние часы я обычно проходил мимо Народного дома. Сидевшие здесь мужчины, уже переодевшиеся к вечеру после трудового дня, при моем появлении вставали, приглашали посидеть, предлагали табак, а иногда и домашнее пиво. Так завязывались знакомства. Обстановка была доброжелательной, и со временем такие посиделки становились почти ежевечерними. Расспрашивали о семье, о жизни в России, не без зависти удивлялись моему холостячеству и, демонстрируя обычную мужскую солидарность, грозились подыскать мне «пьенькну нажечену» (прекрасную невесту), так что «пан офицер будет бардзо доволен». Но больше спрашивали о том, что их ждет в будущем, заставят ли вступать в колхоз, и что такое «той колхоз»? Какие-то слухи до них доходили, у многих перед глазами была недалекая от правды безрадостная картина жизни советской деревни, нарисованная пропагандой предвоенной Польши. Люди, по нашим меркам, зажиточные, живи они в Союзе, давно были бы раскулачены, и не скрывали страха лишиться всего, что было нажито годами нелегкого крестьянского труда. Я не знал, что ждет этих людей, какие решения будут приняты нашими властями, и, хотя у меня не было опыта общения с «иностранцами», интуитивно привирал, и как мог, успокаивал. Не так ли мы, отвечая на вопрос «своих» – как жизнь? как служба? что дома? – приукрашиваем действительность, стараемся не выносить сор из избы?

Возвращаясь со службы, трудно было пройти незамеченным мимо Народного дома и сидевших здесь людей и еще труднее отказаться от общения. Да я и не старался. Эти люди были мне интересны. Разговоры с ними вносили новые, неизвестные мне, представления о жизни. Что я, рожденный в городе и живший последние годы в казарме, мог знать о крестьянском труде, о том, что значит для крестьян своя земля, свой скот, свое подворье? Мы настолько сблизились, что меня признали своим, как своего пригласили даже участвовать в охоте на горных коз в предгорьях Карпат вблизи Самбора. Мне тогда показалось это знаком особого доверия. Не задумываясь, я принял приглашение. Для сонсядовичан охота – промысел (заготавливали мясо на зиму и шкуры для выделки), для меня – а экзотика. Поход в горы и охота стали одним из самых ярких впечатлений предвоенных лет. Но это было позже, в конце ноябре, по первому снегу. И не об этом я собрался написать.

«Свой еврей»

Знали ли мои собеседники, что я еврей? Думаю, что знали, хотя у меня нет уверенности. Я не скрывал, но и не афишировал. Не было повода. Эта тема не затрагивалась. Они видели во мне просто советского лейтенанта, охотно и откровенно беседовавшего с ними с уважением к их нелегкому труду, чего они, скорее всего, не могли ожидать от польского офицера, если бы он оказался на моем месте. Это располагало их ко мне. В предвоенной Польше офицерство и еврейство были вещи почти не совместные. Традиционно в Войске польском офицер – поляк, крайне редкие исключения лишь подчеркивали традицию.

К своему, живущему среди них, еврею и его семье относились, как хороший хозяин относится к наемному работнику: терпит, пока в нем есть необходимость и если он «справно» работает. С другой стороны, как для любого христианина, свой еврей как бы вычленялся из еврейства и становился «любимым евреем». В Сонсядовицах ценили своего еврея, его ум и хватку – он приносил хороший доход. И, наверно, уважали за уменье, которого были лишены сами. Уверен, что случись беда, они своего еврея не выдали бы.

«Пану лейтенанту – приглашение на шабад»

Но вернемся к нашим посиделкам.

Однажды в разгар беседы ко мне подошел мальчик и протянул конверт. «Сын Шмуля, нашего жида-фактора» – объяснили мне мои собеседники. На конверте значилось: «Пану лейтенанту». Мальчик стоял в ожидании, мял в руке свою гимназическую шапчонку. Я уже собирался покинуть моих собеседников, дома меня ждал ужин. Мальчик проводил меня. По дороге я вскрыл конверт. Первые несколько строк записки были написаны по-еврейски. Они были мне недоступны. Я не знал еврейского письма. Далее, по-польски, следовало приглашение «шановному пану» в ближайшую субботу посетить дом Соломона (таким именем было подписано приглашение) и участвовать в «шабаде». Было указано время зажигания свечей. Что-то шевельнулось в моей душе, всплыло детское воспоминание о нерегулярных отцовских «шабадах», о том, как преображался отец, переодевшись в выходную «тройку», и как я томился, пока длился казавшийся мне нескончаемым, ритуал.

Приглашение поставило меня в тупик: вправе ли я, советский командир, кандидат в члены партии, участвовать в религиозном обряде, не оскорблю ли этим свою форму (штатского костюма у меня не было, да и никто в полку не позволял себе переодеваться в штатское платье в такое время), как отнесется к этому начальство, если узнает (а узнает обязательно; в этом я не сомневался)? Да я и не собирался прибегать к конспирации. Никто не упрекнул бы меня. Я мог открыто посетить Соломона, но не как еврея, а как местного жителя. Знакомство с местными одобрялось, как поощрялось и дружелюбие.

В общем, я просил мальчика передать отцу благодарность за приглашение, но в субботу я не смогу прийти; суббота у нас рабочий день и освобожусь я много позже времени зажигания свечей. В воскресенье я свободен и воспользуюсь любезным приглашением. Приходить за мной не надо.

Розочка

В воскресенье я отправился с визитом к Соломону. Дом Соломона, расположенный в конце прямой улицы села, мало чем отличался от других домов Сонсядовиц. Разве что блестевшей на солнце новой жестяной крышей. Встретила меня хозяйка, немолодая, красивая женщина с выраженной еврейской внешностью, особенно заметной по большим, выпуклым, как у еврейских красавиц, глазам, не скрывавшим вековой грусти. Она назвала себя, сняла фартук, поставила на землю подойник и, отогнав вертевшуюся у ног собаку, милым жестом пригласила в дом. Во всем ее облике было что-то теплое, домашнее. Из дома выбежала девушка, забрала молоко, взглянув на меня, стрельнула глазками, смутилась, покраснела и убежала.

– Это Розочка, наша дочка. Пройдемте в дом. Мы так вам рады. Соломон вот-вот будет. Он поехал в Фельштин, вернется к обеду. Вы пообедаете с нами.

Это не было вопросом. Это было повелением. (Мне вспомнилось мое бедное детство. Визиты к тетушкам в надежде, что покормят. Меня всякий раз спрашивали, голоден ли я? В этих вопросах деликатностью не пахло. Я чувствовал их горький подтекст. Было тяжело и унизительно говорить правду).

Мы поднялись на крыльцо и вошли в дом. Я прошел мимо мезузы, будто ее не было. Это не ускользнуло от хозяйки.

– Я не удивляюсь тому, что вы не притронулись к мезузе. Откуда вам знать!? Поймите, это не упрек. Я не фанатичная еврейка, я не брею голову и не каждый день можно увидеть меня в синагоге. Но есть вещи, которых я придерживаюсь строго. И прикосновение к мезузе для меня священно.

– Извините меня. Я знаю, что такое мезуза. На двери отцовской квартиры она всегда была. Но большинство евреев у нас живут вместе с русскими и украинцами в коммунальных квартирах. Где же там можно прикреплять мезузу? Верующих среди евреев становится все меньше и меньше. Поверьте, у меня не было желания оскорбить ваши чувства. Хотя я вошел, не соблюдая обряд, но с добрым чувством к вам и вашему дому.

Не мог же я признаться, что, проходя в дверь, думал о девушке, бросившей на меня такой острый взгляд.

Хозяйка накрывала стол. Ей помогала Розочка. Она жгучая брюнетка, у нее пухлые розовые губки и большие, как у мамы, карие глаза. Она улыбается, ямочки на щеках углубляются и придают особую прелесть ее мягкой улыбке. Я смотрел на тонкие пальчики Розочки, сноровисто подававшие матери приборы и тарелки из большого шкафа, на ее личико, на стрелявшие в меня глаза, успевавшие быстро увернуться, как только наши взгляды встречались. Сара Моисеевна продолжала говорить, а Розочка пошла на кухню. Ее простое платье прикрывало стройность и гибкость козочки, едва наметившиеся грудки. Вскоре она вернулась и поставила на стол узкое блюдо с рыбой.

Разговор с Саррой Моисеевной

Хозяйка не давала мне скучать. За время ожидания Соломона она успела рассказать мне их жизнь.

– Вы молоды, – говорила Сарра Моисеевна, – пришли из такой страны.

По прошествии стольких лет я не могу ручаться за точность слов, но смысл и интонация звучат во мне и сегодня. Особенно интонация. В подчеркивании слов «из такой страны» чувствовались и сомнение, и страх, и надежда.

– Признайтесь, молодой человек, наша жизнь кажется вам благополучной. Вы судите по новой железной крыше и достатку в доме, по тому, как выглядят наши дети. Видели бы вы нашего Иосифа, он учится на врача в Швейцарии. Подумать только, сын Соломона, вечного скитальца, бедного коммивояжера – врач! А наш первенец Моисей. Он солдат, с первых дней на фронте, был ранен, защищая Варшаву. Лечится в белостокском госпитале. Слава Богу, руку ему сохранили. Сейчас он пошел на поправку, самое страшное позади. Какое счастье, что в Белосток пришла ваша армия и мне хочется верить, что теперь сын в безопасности. Вы правы. Наша жизнь выглядит счастливой. Да она, слава Богу, и есть счастливая. Жаловаться на судьбу – только гневить Всевышнего. Поверьте, так было не всегда, только Бог знает, чего это стоило и как долго продлится наше счастье. Еврейское счастье! В этом мире оно не может быть долгим. Об этом так мудро пишет Шолом-Алейхем. Вы читали его?

– Я читал «Блуждающие звезды». Конечно, в переводе, еврейского я не знаю.

– Боюсь, что в переводе пропадает весь цимес. Вы знаете, что значит цимес?

– С детства цимес сохранился в памяти, как что-то очень вкусное, сладкое. Кажется, это тертая морковь с изюмом и черносливом. Сара Моисеевна, вы сравниваете яркое впечатление, которое производят на вас полные иронии и грусти строки известного писателя, со сладким цимесом. Мы в таких случаях обычно говорим: «пропала соль!»

– Вы правы. Призрачное еврейское счастье более уместно сравнивать с солью. И мы говорим «посыпать соль на раны». Память вас тоже не подвела. Розочка приготовила к столу цимес, и вы увидите - у нас его готовят так же. Но вообще-то я имела в виду совсем другое. Я думаю не о счастье, а о надвигающейся беде. Мои мысли о детях. Что их ждет? Я, конечно, надеюсь на лучшее, но ничего хорошего впереди не вижу. Я плачу, скрывая слезы от Соломона. Но вам я могу признаться – он думает так же. Он, как и я, не знает, что принесет эта ужасная война, что она принесет нам и всем евреям, и всем людям вообще. Пока война приносит недобрые новости и цорес. Вы понимаете, что такое цорес? Не дай вам Бог, узнать, что это такое. Пока несчастья нас обошли. Всего два месяца, как война началась, а во Львове и Самборе тысячи евреев, бежавших от немцев. Наверно и в других местах не меньше. Убежали, в чем мать родила. Что они рассказывают! В Варшаве и других городах немцы уже создали гетто, целые кварталы огородили колючей проволокой, сгоняют туда евреев как скот. Издеваются над стариками и женщинами, избивают детей, расстреливают мужчин. Это ужас, что пришлось пережить бежавшим. Многие собираются идти на восток, в Россию, подальше от немцев. Как вы думаете, молодой человек, что их там ждет? Не попадут ли они из одной беды в другую, как это было всегда с изгоняемыми с насиженных мест евреями? А что делать нам? Сидеть на месте и ждать? Лучше, чем сейчас, уже не будет, значит, ждать худшего? Бросить все, что мы, после стольких лет скитаний и мытарств, обрели здесь в Сонсядовицах, где нас уважают и дают заработать на хлеб. Скажите, молодой человек, в России тоже бывают погромы? – неожиданно спросила женщина.

Соломон. Сильное рукопожатие

Я только успел успокоить Сарру Моисеевну относительно погромов в России, как за окном показались дрожки. На одних приехал Соломон. На других – двое мужчин, оба в черных шляпах и долгополых сюртуках; пожилой с большой седой бородой, фельштинский раввин, и молодой с небольшими пейсами, варшавский беженец. Встречать хозяина вышла жена, Розочка и знакомый мне мальчик-гимназист. Он взял у отца повод, отвел коляску под навес и расседлал лошадь.

Приезжие взошли на крыльцо, прикоснулись к мезузе и вошли в дом. Соломон, даже не пытавшийся освободиться от обнимавшей его дочки, протянул мне руку, и я почувствовал силу мужчины, хозяина дома. Понимал ли я в тот момент, что значил для него этот маленький мир – дом, уют созданный руками и вкусом жены, сама жена и дети? Мог ли я тогда представить, какие мысли, сомнения и страхи, надежда и вера в чудо, терзали его? Вряд ли... Передо мной был преуспевающий, я бы даже сказал, элегантный мужчина. Одет он был вполне по-европейски, высокий, крепкий, улыбающийся. Возраст выдавала только седина. Он не был похож на тех, кто вместе с ним вошел в дом. В нем не было следов унизительного подобострастия, покорности судьбе, униженности – той печати, что наложили на евреев века изгнаний, преследований и погромов.

В то время, о котором я вспоминаю, у меня перед глазами было два хозяина: один – отставной со времен Австро-Венгрии сонсядовицкий вуйт Томаш Малейко, у которого я снимал жилье и столовался; другой – сонсядовицкий фактор еврей Соломон, пригласивший меня в свой дом.

Пан Томаш в свои семьдесят лет напоминал могучего быка, шедшего напролом по жизни. За бывшим вуйтом тянулся шлейф легенд о бабнике и безжалостном сборщике императорских налогов. Теперь он уже не рвался вперед, годы не те и власть не та... Сохранился только гонор. Его воля находила утешение лишь в семейном деспотизме.

Соломону предстояла борьба – тяжелая борьба за выживание. Его воля и ум должны были вновь понадобиться в будущем, им предстояло выдержать страшный экзамен. Сильное рукопожатие было для меня свидетельством его готовности к борьбе. Таких, как он, трудно сломать. Силу таким людям передают многие поколения соплеменников, выживших в борьбе за существование.

Два хозяина. Сцена во время голосования

В конце зимы, во время первых выборов в Верховный Совет СССР на территории западных областей Украины и Белоруссии, мне представилась возможность сравнить отношение двух хозяев к новой власти.

Пан Томаш презирал новую власть и игнорировал выборы. Агитаторы не смогли его уговорить. На избирательный участок он согласился прийти лишь по моей просьбе. После того как мы распили с ним бутылку «выборовой», пан Томаш вызвал батрака Яцека, поразительно похожего на старого вуйта, и велел подготовить парадные сани. Вскоре хозяин появился в мундире времен Австро-Венгрии, с медалями от старой императорской власти за строительство дорог, за пожарную охрану, за верную службу и еще бог знает за что. Медали блестели как новенькие. Сани, накрытые ярким ковром, стояли у крыльца. Пара сытых коней нетерпеливо топтала снег. Мы сели, кони рванули с места и с ветерком подкатили к избирательному участку. Пан Томаш степенно сошел с саней, вошел в зал для голосования, получил бюллетени, и не раздумывая разорвал их на глазах комиссии, а обрывки опустил в урну. Мы не успели ахнуть, как он уже вышел, сел в сани и был таков.

Соломон с женой и дочкой пришел не в числе первых, но и далеко не последним. Он вошел в зал для голосования с достоинством и без следов подобострастия или угодничества. Вся его фигура как бы говорила: вам нужно чтобы я проголосовал – пожалуйста! Но мои мысли остаются при мне.

Совет раввина: «Надо уходить»

Но вернемся в дом Соломона.

Хозяин представил меня приехавшим как молодого еврея-офицера.

– Подумать только, в России еврей может быть офицером! – воскликнул он. – Это обнадеживает. В такую страну можно без страха уходить от нашего кошмара. Реб Зуся, – обратился Соломон к раввину, какой совет вы даете евреям, убежавшим из ада?

Соломон уважительно замолчал, ожидая, что скажет раввин.

– Какие даю советы? Я дожил до глубоких седин и вижу, что евреи, как избранный народ, избраны для мучений. Так было до нас, еще большие цорес ждут нас впереди... Всегда несчастья гнали евреев с насиженных мест. Придется снова сниматься и бежать. Не только тем, кто вырвался оттуда, но и нам. Слава Богу, мы с вами сидим пока под вашей, Соломон, новой крышей и мирно разговариваем. Это долго не продлится. Беда пришла и в наши дома. Ангел зла явился по наши души. Надо уходить – такой совет я даю евреям. Ждать прихода Мессии придется в других местах. Семья молодого еврея из Варшавы, все бросила и бежала. Боюсь, как бы и нам не пришлось бросить все. Сарра, – обратился ребе к хозяйке дома, – подумайте, чем мы можем помочь бежавшим из Варшавы, можете ли их приютить на время?

– Мы уже с Саррой успели это обсудить, и наш дом открыт для семьи из Варшавы. Думаю, что мне удастся убедить соседей не возражать против поселения еще одной еврейской семьи. Места у нас хватит. Но позвольте, ребе, сказать. Это невозражение, Боже упаси. Я не достоин возражать моему раввину. И все же я смотрю на мир не так мрачно. Помню. как вы, рассказывая о Бар-Кохбе, говорили, что есть не только ангел зла. Есть и ангел добра. Согласен – сейчас не времена Бар-Кохбы. Да и его успехи лишь оттянули на год-два разрушение храма и изгнание евреев. Но прошли века, и евреям есть что вспоминать, есть чем гордиться. Спасться бегством должны беспомощные, старые и малые. Молодые должны сражаться, как наш первенец Моисей. Может быть, ему посчастливилось поразить из своей старой винтовки хоть одного вражеского солдата. Это уже маленький шаг к победе над злом. Мы живем среди тех, кто противостоит молоху, и вместе с ними должны сражаться. Молодой лейтенант, которого я пригласил, расскажет нам о жизни евреев в России и рассеет наши сомнения. А пока к столу.

Хозяин попросил раввина занять место во главе стола. Меня хозяйка посадила рядом с собой. Справа сидела Розочка и гимназист.

За столом

Реб Зуся прочитал молитву. Ели молча. Над столом повисла натужная тишина. Каждый думал о своем, а все вместе о безрадостном настоящем и туманном, ничего хорошего не предвещавшем, будущем.

Я рад был молчаливому застолью. Мои мысли были далеки от судьбы евреев. Я думал о сидевшей рядом со мной юной Розочке и забывал о войне. Боковым зрением смотрел я на сидевшую рядом девушку. Мысли мои были о ней. Судьба ее, пока она оставалась в поле моего зрения, рисовалась мне в веселых радужных красках. Я представлял, как распустится этот нежный цветок, и не мог представить, чтобы жестокая сила войны растоптала его. Избалованная родительской любовью, уверенная в своем счастливом предназначении... Ее судьба рисовалась мне безоблачной. Не ее ли имели в виду мои собеседники у Народного дома, обещая найти мне «пьенькну нажечену»?

Но как только мой взгляд останавливался на, сидевших напротив мужчинах, – на молодом беженце из Варшавы, на Соломоне, на сидевшем во главе стола раввине, мои мысли менялись. Мысли об ужасах войны возвращались, и воображение рисовало страшные картины бегства, преследований, избиений и издевательств. До печей Освенцима и газовых душегубок были еще годы, но мрачная тень предчувствия уже витала над мирным домом Соломона. Молча заканчивали трапезу.

«И это все мне?!»

Обстановку попытался разрядить Соломон.

– С вашего позволения, ребе, я расскажу анекдот о тщедушном еврейском женихе. (Розочка, прикрой пальчиками ушки). Сват привел жениха к красотке ростом с пожарную каланчу, с пышными грудями и задом, как у породистого борова.

– Фи, Соломон, побойся Бога, за столом дети! Время ли для анекдотов? Что подумает о нас гость из России?

– Саррочка, дорогая, грусть – значительно больший грех, чем безобидный смешной анекдот. Даже в тяжелое время остается место для шутки. И гость наш не ребенок, наверно, слышал и не такое... Итак, привели жениха к невесте. С любопытством и страхом обвел он глазами великие прелести невесты и шепотом спросил торжествующего свата: «И это все мне?..»

Соломон посмотрел на обедавших, в глазах его заиграли веселые искорки, но тут же погасли. До него дошло то, что раньше его поняла жена: смеющееся несчастье нелепо, если не кощунственно. Ребе, улыбаясь в бороду, покачал головой. Молодой варшавянин громко рассмеялся. Смех показался ему самому неуместным, он это почувствовал, оборвал его и уткнулся в тарелку. Мне анекдот показался «с бородой».

Обед продолжился в тягостном молчании. После обеда слушали меня, и я как мог, успокаивал моих собеседников. Я говорил правду. Они были приятно удивлены тем, что у нас преследуются публичные антисемитские выпады. Но я здесь нисколько не лакировал действительность. В те годы, во всяком случае, в Харькове, так и было. (Увы, это время ушло. Неужели безвозвратно?) Особенно успокоило их, что в Харькове есть еврейский театр и еврейские школы. О том, что этим школам евреи предпочитают русские, я умолчал.

Так прошел этот день в гостеприимном доме польского еврея Соломона. Потом служба закрутила. Строили полигон, выезжали на ученья, полк перебросили на румынскую границу освобождать Северную Буковину, там тоже были братья, нуждавшиеся в руке помощи. Следующим летом я уехал в Москву в Академию. Больше я семью сансядовицкого фактора не видел.

Между тем, холокост на жестоких, безжалостных лапах подкрадывался к европейскому еврейству. Наши войска на несколько лет оставили Львовщину, евреи этих мест были обречены. Что стало со знакомым семейством, я не знаю. Хочется верить, что сила рукопожатия Соломона меня не обманула, и им удалось избежать печальной участи. Но в одном я уверен – корень этого еврейского рода уцелел. В Швейцарии оставался Иосиф – будущий врач, потомок Соломона.

Петр Горелик воспоминания незадолго до ХолокостаБлагодарим Максима Персона и проект jewmil.com за предоставленную фотографию

Об авторе. Петр Залманович Горелик родился в 1918 году в Харькове. Он прошел всю войну, свыше сорока лет жизни отдал армии, является полковником в отставке. Близко дружил с такими известными литераторами, как Бориц Слуцкий и Давид Самойлов. Литературным творчеством начал заниматься уже в пожилом возрасте, стал лауреатом литературной премии Александра Володина. Петр Залманович является автором множества рассказов и книги "Служба и дружба"; ему принадлежит ряд журнальных публикаций. Ушел из жизни Петр Залманович в 2015 году возрасте 97 лет.



Вконтакте
Facebook

Все
В Петербурге
В мире
20 сентября 2017
19 сентября 2017
14 сентября 2017
18 августа 2017
10 апреля 2017
07 апреля 2017
06 апреля 2017
24 февраля 2017
23 февраля 2017
15 февраля 2017
25 декабря 2016
21 декабря 2016
16 декабря 2016
04 ноября 2016
27 сентября 2016
23 сентября 2016
18 апреля 2016
10 марта 2016
23 февраля 2016
15 февраля 2016
05 февраля 2016
21 января 2016
11 января 2016
06 января 2016
04 января 2016
23 ноября 2015
18 ноября 2015
31 октября 2015
26 октября 2015
09 сентября 2015
26 августа 2015
24 июля 2015
29 мая 2015
30 апреля 2015
24 апреля 2015
15 апреля 2015
14 апреля 2015
25 марта 2015
24 марта 2015
27 февраля 2015
25 февраля 2015
18 февраля 2015
09 февраля 2015
26 января 2015
20 января 2015
25 декабря 2014
11 декабря 2014
09 декабря 2014
01 декабря 2014
17 ноября 2014
06 ноября 2014
30 октября 2014
15 октября 2014
11 сентября 2014
08 сентября 2014
05 сентября 2014
04 сентября 2014
22 августа 2014
21 августа 2014
13 августа 2014
12 августа 2014
08 августа 2014
12 июня 2014
14 апреля 2014
11 ноября 2011