Накануне 200-летия Виленского гаона израильтянин Иешаягу Эпштейн случайно узнал о сотнях свитков Торы, десятилетиями скрытых в подвале Национальной библиотеки Литвы. То, что началось с газетной заметки, превратилось в многолетнюю борьбу: с директорами библиотек, депутатами Сейма, президентами и чиновниками. Но самый сложный вопрос возник позже — кому принадлежат спасённые свитки: государству, памяти или живой еврейской традиции?.. Писатель и историк Ян Топоровский рассказывает историю о том, как обнаружение забытых святынь привело к настоящей «иудейской войне» — спору о наследии, ответственности и праве говорить от имени прошлого.

Это произошло накануне 200-летия со дня смерти Виленского гаона. В Литве шла подготовка к памятной дате, ожидался приезд представителей еврейских организаций со всего мира.
Одним из членов оргкомитета был израильтянин Иешаягу Эпштейн (на снимке).

Иешаягу Эпштейн. Фото: Борис Криштул

Готовясь к масштабному событию, он не подозревал, что столкнется с другой историей — почти детективной.
Предоставим слово самому Иешаягу Эпштейну.

Неизвестные свитки

— Господин Эпштейн, с чего всё началось?
— Когда я заходил в кабинет председателя правления еврейской общины Литвы Альперовича, то в ожидании хозяина любил просматривать лежавшие на столе газеты, приходившие в общину из разных стран. Иногда попадались любопытные материалы.
Однажды мне на глаза попалась заметка: председатель литовского Сейма во время визита в США предложил американцам приобрести тридцать свитков Торы.
Я приезжал в Литву почти восемь лет подряд и никогда не слышал о каких-либо сохранившихся свитках. В местной синагоге был один, но пользоваться им нельзя — требовалась реставрация. Получалось, что у литовских евреев нет ни одного пригодного для чтения свитка Торы. А тут — сразу тридцать. Откуда? Где они находятся?

За семью печатями

— Сообщение оказалось правдой?
— Я не понимал, что думать. Когда вошёл Альперович, спросил:
— Что у вас происходит? Председатель Сейма поехал в Америку торговать Торой? Откуда взялись тридцать свитков?
Он ответил:
— Неправда.
Я показал заметку.
Он снова сказал:
— Неправда.
— Что именно неправда?
И тогда Альперович пояснил:
— У нас в Литве не тридцать свитков. А триста.
Я буквально подпрыгнул.
— Почему же вы молчали? Я знаю вас несколько лет и впервые слышу о трёхстах свитках!
Оказалось, свитки хранятся в Национальной библиотеке Литвы.
— Но я их никогда не видел, — признался Альперович. — И никто их не видел. Во всяком случае, среди тех, кто мог бы этим заинтересоваться.

«Не звоните и не спрашивайте»

— Неужели никто их не видел?
— Я начал выяснять подробности. Узнал имя директора библиотеки — Буловас. У него были две заместительницы, одна из них — еврейка, работавшая в отделе хранения.
Альперович позвонил ей прямо при мне:
— Фира, Эпштейн узнал о свитках и пытается разобраться.
Ответ прозвучал неожиданно:
— Прошу вас, не вмешивайте меня в это. Я только вышла после болезни. Больше не звоните и не спрашивайте о свитках. Если решат, что информация пошла от меня, я вылечу отсюда как пробка...
Опасения были не беспочвенны.
Однажды сотрудник библиотеки показал представителю американского института ИВО материалы, связанные с еврейской историей Прибалтики. Узнав о несанкционированном визите в хранилище, директор библиотеки немедленно уволил сотрудника. 

Тора в мешках

— Прямо советские времена со спецхранами? Как вам удалось попасть в подвал?
— С того момента, как я узнал о свитках, я не давал покоя председателю еврейской общины.
Просил его:
— Альперович, познакомьте меня со вторым заместителем директора. Больше ничего не нужно. Я сам поговорю.
Он отвечал:
— Нет. Во-первых, я хочу участвовать. Во-вторых, отвечаю за то, чтобы с вами ничего не случилось.
Альперович позвонил в библиотеку. Замдиректора сообщила, что руководитель сейчас в Берлине и вернется через несколько дней. Я согласился ждать.
Вскоре мне передали дату и время посещения библиотеки. Условия были строгими: ничего не трогать, ничего не записывать. Опоздание сокращает время визита.
Я пришел на час раньше.
Когда подошел Альперович, нас встретила заместитель директора. Мы спустились в подвал: она впереди, я за ней, Альперович замыкал процессию.
Подвал оказался огромным, освещенным тусклой лампочкой.
Открыли дверь хранилища.
Я увидел свитки Торы.
Они лежали в мешках.
Я был потрясен. Думаю, даже светского еврея поразило бы увиденное. У многих свитков были сломаны ручки. Вероятно, когда их запихивали в мешки, всё, что не помещалось, просто отламывали.
Я забыл обо всех запретах.
Вытащил один из мешков и освободил Тору от этого подобия савана.
Сопровождающая сразу напомнила:
— Не трогать. Посмотреть и уйти.
Но я уже не мог остановиться.
— Еще пять минут... Я должен посмотреть...
Из груды мешков я достал еще два свитка. У них сохранились ручки — эц ха-хаим, «древо жизни». На них обычно есть надписи с именами дарителей, ведь свитки Торы традиционно передают синагоге в дар.

Имена на древе жизни

— Чьи имена были указаны?
— В подвале было слишком темно. Я понял: свитки нужно вынести на свет.
Замдиректора видела мое состояние и, вероятно, понимала — пока я не увижу Тору как следует, отсюда не уйду.
Она согласилась перенести свитки в соседнюю комнату.
Один взял я, второй — Альперович, третий — она.
Надо было видеть, как мы шли по подвалу, прижав свитки к сердцу.
Я положил свиток на стол, снял мешок, развязал ремень — он буквально врос в пергамент. Рукавом нового пиджака осторожно очистил свиток от плесени.
И развернул.
Передо мной открылась прекрасная старинная Тора, написанная древним почерком.
На первом «древе жизни» значилось:
«такие-то жених и невеста перед вступлением под хупу дарят этот свиток своей синагоге».
На втором: «мы, шамашим, дарим этот свиток нашей синагоге».
Шамашим — во множественном числе.
Какая община могла позволить себе нескольких шамашей? Только большая и богатая.
Надпись на третьем свитке я так и не успел прочесть.
Меня торопили каждую минуту:
— Быстрее, Эпштейн, быстрее...
Пришлось вернуть свитки в мешки и отнести обратно.

«Он прижимал Тору к сердцу»

— Вы сказали, что эту сцену стоило снять на пленку. Почему?
— Позже мне передали слова заместителя директора библиотеки:
«Скажите Эпштейну: я была тронута не меньше него. Впервые видела человека, который с таким вниманием и трепетом держал Тору. Он очищал свитки, а по лицу текли слезы».

Я шел домой, и одна мысль не давала покоя: «Тора в мешках. Где такое видано?»
Мы украшаем свитки, венчаем их коронами. Если свиток Торы случайно падает на пол — событие редчайшее, — община может поститься три дня.
А здесь я увидел сваленные в мешки свитки.
Я думал: что должен был сделать? Закричать? Разорвать одежду, как в трауре? Объявить голодовку прямо в подвале? Добиться, чтобы об этом написали газеты всего мира?
Почему я не сделал ничего подобного?
Не знаю.
Наверное, потому что надеялся: всё можно решить тихо. Без скандала. И свитки вернут тем, кому они принадлежат.

Встреча с директором

— Вам нужно было поговорить с директором Национальной библиотеки?
— Да. Директор Буловас назначил встречу на девять утра.
Я прождал у кабинета час.
Наконец вошел.
Начал разговор:
— Мне сказали, что у вас хранятся свитки Торы. Я хотел бы поговорить об этом.
Но вопросы начал задавать он.
Интересовался всем: откуда я знаю о свитках, почему ими занимаюсь. Он записывал каждое мое слово.
И только через час спросил:
— Вы хотите их увидеть?
Я ответил:
— Да. Если возможно.
Он дал распоряжение.
Но в этот раз меня не пустили даже в подвал. Я стоял у двери — всего в нескольких ступенях от свитков.
И вдруг директор спросил:
— Вы уже были здесь? Видели их?
Я ответил честно:
— Да. Видел. Но до сих пор не могу прийти в себя. Свитки Торы в таком состоянии — в свободной Литве, накануне 200-летия Виленского гаона...
Потом попросил:
— Разрешите еще раз взглянуть на них. Я оставлю в залог всё, что имею.
Буловас удивился:
— В залог? Даже президенту я не выдам Тору. Есть закон: ничего не трогать и ничего не передавать без решения Сейма. Я служу государству.
А затем неожиданно спросил:
— Неужели каждому человеку, входящему в синагогу, дают Тору в руки?
Я понял: он почти ничего не знает о том, как живет свиток Торы.
И стал объяснять.
Один свиток может служить целой общине. Читает один человек, остальные следят по книгам. Если обнаруживается ошибка или повреждение текста, чтение останавливают. Иногда свиток можно восстановить. Иногда — нет, и тогда его хоронят согласно традиции.
Я рассказывал, как пишут свитки: специальными чернилами, гусиным пером, на тщательно выделанной коже.
Рассказывал о работе софера.
О том, что, подходя к Имени Всевышнего, писец откладывает перо, совершает омовение, молится — и только потом продолжает писать.
На создание одного свитка уходят годы.

Реальность будней

— Почему в Литве столько лет молчали о свитках? На что рассчитывали?
— Однажды директор библиотеки Буловас спросил меня:
— Это историческая иудаика?
Мне стало понятно: многие воспринимали свитки прежде всего как ценные артефакты.
Председатель литовского Сейма когда-то предлагал американцам приобрести часть свитков. Вероятно, существовало представление, что за подобные реликвии можно получить большие деньги.
Вспоминается другая история.
Когда президент Литвы Альгирдас Бразаускас приехал в Израиль, он подарил президенту Израиля Эзеру Вейцману небольшой свиток Торы. После возвращения в Литве начались споры: критики обвиняли его в том, что он передал национальное достояние.
По словам Эпштейна, именно тогда отношение к сохранившимся свиткам могло стать особенно осторожным: «Нельзя трогать, нельзя показывать, нельзя передавать...»

Я пытался объяснить директору библиотеки:
— Кто купит эти свитки? Синагоги обычно не покупают Тору — ее получают как дар. Это видно даже по надписям на «древе жизни». Кроме того, свиток существует не отдельно: у него есть украшения, корона, облачение. Серебро исчезло, а сами свитки остались.
По словам Эпштейна, многие литовские синагоги были уничтожены или разграблены уже после войны.
Он напомнил и другую историю.
После разрушения еврейских кварталов Вильнюса монахи иезуитского монастыря, как утверждает Эпштейн, собрали оставшиеся свитки и перенесли их в монастырское хранилище. Там они пролежали десятилетия.
Перед смертью настоятель завещал передать коллекцию Национальной библиотеке Литвы.
Так свитки оказались в подвале.
Из разговоров с руководством библиотеки я понял: добровольно свитки никто не отдаст.
Тогда решил действовать иначе.
Я пришел в Сейм и предупредил: «Если вопрос не будет решен, я сделаю всё, чтобы о нем узнал мир. И люди задумаются: стоит ли приезжать на торжества, посвященные Виленскому гаону, пока сотни свитков лежат забытыми в подвале».

На приеме у Бразаускаса

— Вы встречались с президентом Бразаускасом. О чем говорили?
— Я разговаривал со многими — и с президентом, и с премьер-министром. Ответ обычно был один: «Есть решение Сейма».

В Литве тогда ходили слухи, будто свиток Торы, подаренный Эзеру Вейцману, позже похоронили на Масличной горе — якобы не желая владеть предметом со сложной историей.
Позже я оказался на приеме у президента Израиля Моше Кацава и спросил напрямую:
— Господин президент, правда ли, что этот свиток был похоронен?
Кацав ответил:
— Когда я принимал дела, мне показывали все государственные подарки.
Затем подвел к полкам и сказал:
— Вот она. Эта Тора.

Иешаягу Эпштейн (слева) и главный раввин Израиля Исраэль Меир Лау

Об этом я позже рассказал Бразаускасу:
— Я видел ту Тору. Она существует. За ней ухаживают. Она не в подвале и не в мешке, а как положено — в короне и украшениях.
Бразаускаса обвиняли в том, что свиток, подаренный Израилю, был взят из собрания Национальной библиотеки Литвы.
Он объяснял:
— Нет. Этот свиток происходил из библиотеки президента. Когда-то его, как и другие книги, изъяли у польского помещика и передали государству. Там я его и обнаружил.
Но споры не утихали.
Я снова спросил:
— Что будет с остальными свитками?
Бразаускас ответил:

— Эпштейн, просите у меня что угодно. Я готов принимать вас хоть десять раз подряд. Но больше не говорите о Торе. Из-за нее у меня было столько неприятностей — и они продолжаются до сих пор. Пока Сейм не снимет запрет, ничего не изменится.

После этого, кто бы ни приезжал из Литвы в Израиль — президенты, министры, депутаты, председатели Сейма, — разговор неизменно возвращался к одному: что будет со свитками Торы?

Горб на спине

— После смены власти вас принял новый президент Литвы Валдас Адамкус. Как это произошло?
— После избрания Адамкус пригласил советников. Среди них был профессор Шимкус — исследователь Катастрофы европейского еврейства.
Я познакомился с ним в США, и он обещал устроить встречу с президентом.
Вскоре встреча состоялась.
После официальной части Адамкус неожиданно признался:
— Господин Эпштейн, эти свитки для нас — как горб на спине. Где бы мы ни появлялись, нас спрашивают только о них. Теперь уже и американские евреи интересуются: что будет со свитками Торы?

Предсказание Ландсбергиса

— Чем всё закончилось? Какое решение принял Сейм?
— Сначала последовал депутатский запрос. Затем создали комиссию, провели расследование и вынесли вопрос на обсуждение парламента.
В итоге Сейм постановил: вернуть свитки.
До этого я постоянно приходил и спрашивал:
— Когда? Когда? Когда?
Ландсбергис однажды сказал мне:
— Эпштейн, занимайтесь своим делом. Все знают: вы восстанавливаете кладбища, устанавливаете памятники. А сюда не ходите. Вы только разогреваете котел.

Вскоре я заболел. Врачи настояли:
— Возвращайтесь домой.
Перед отъездом я пришел попрощаться с Ландсбергисом:
— Надеюсь, вопрос всё-таки будет включен в повестку.
(Ландсбергиса в Литве нередко называют человеком, сыгравшим роль, сравнимую с ролью Бен-Гуриона для Израиля.)
Через некоторое время мне сообщили: решение принято.

Долгожданный документ

В октябре 2000 года президент Литвы Валдас Адамкус подписал закон, определяющий порядок передачи свитков Торы из государственных хранилищ еврейским общинам и организациям.
Документ признавал значение еврейских религиозных и культурных традиций и допускал безвозмездную передачу свитков, хранившихся в Национальной библиотеке Литвы.
При этом особо ценные для культурного наследия страны экземпляры не подлежали передаче зарубежным организациям.
Казалось, многолетняя история подходит к завершению.
Но всё оказалось сложнее.

Предсказание

— Во время нашей первой встречи вы упомянули предсказание Ландсбергиса. Оно сбылось?
— Когда я прощался с ним, он сказал:
— Думаю, с Литвой вы вопрос решите. Но потом начнете спорить между собой. Начнется настоящая иудейская война: этот захочет свиток, и тот захочет. Как вы их разделите?

Так и произошло.
Сегодня споры продолжаются.
Одни считают, что свитки должны остаться в Литве. Другие уверены: их следует перевезти в Израиль. Есть и те, кто полагает, что после десятилетий хранения в неподходящих условиях свитки уже нельзя использовать, а значит, их следует похоронить согласно традиции.
Недавно один авторитетный религиозный деятель сказал мне: «Эпштейн, почему ты так держишься за них? Нам что, не хватает свитков Торы? Они десятилетиями лежали в церкви. Возможно, их уже невозможно восстановить».
Я ответил: «Что можно — восстановим, приведем в порядок, украсим, как требует традиция. Что нельзя — похороним. Но не в Израиле. Рядом с Виленским гаоном. Если Гаон может лежать в той земле, почему свитки не могут?»

Для решения судьбы свитков в Литве создали специальную комиссию.
Но Иешаягу Эпштейн убежден: в подобных вопросах решающий голос должен принадлежать не чиновникам, а специалистам — раввинам, гебраистам, людям, понимающим традицию.
На момент беседы (начало 2000-х) окончательное решение всё еще оставалось открытым.

«Благословляю Вас»

История борьбы за судьбу литовских свитков Торы получила поддержку и в Израиле.
В 1998 году главный ашкеназский раввин Израиля Исраэль Меир Лау направил Иешаягу Эпштейну письмо, в котором выразил поддержку его усилиям по сохранению и возвращению еврейского наследия.
Раввин Лау писал:

«Пользуюсь возможностью выразить Вам признательность за деятельность, направленную на сохранение наследия литовского еврейства вообще и еврейства Вильны в частности».

Он поддержал инициативу по передаче обнаруженных свитков еврейским общинам и подчеркнул связь между литовским еврейством и духовной жизнью современного Израиля:

«Величайшие йешивы Израиля продолжают традиции литовских йешив — Паневежиса, Мира, Бриска, Новардока, Каменца и других».

По мнению раввина Лау,

«Сотни студентов, изучающих Тору сегодня, являются лучшим памятником погибшим евреям Литвы». 

В письме говорилось и о том, что свитки, принадлежавшие литовским евреям, должны обрести достойное место среди живых общин:

«Пусть благородство этого поступка станет вечной памятью евреям Литвы, которым не довелось прийти на Святую Землю»

Письмо завершалось благословением:

«Молю Всевышнего даровать Вам милость и защиту на Вашем пути. Благословляю Вас благословениями Торы и желаю всего наилучшего».

От редакции: свитки были переданы литовским евреям. Часть восстановили и передали в синагоги, часть, не подлежащую восстановлению, захоронили. Других подробностей нет – к сожалению, герои этой истории уже ушли в мир иной. 

Ян Топоровский, Тель-Авив